путевой стена

Жан-Поль Сартр. Стена. Home Жан-Поль Сартр "Стена" (1939) Комментарий Параноида: Размещаю на этот раз мрачный путевой стена циничный рассказ Сартра, которого я прочел впервые. В этом рассказе выведена "маргинальная" психологическая экспозиция - взят краевой, экстремальный момент из жизни человека путевой стена с пугающей ловкостью и тонкостью препарированы его эмоции, мысли путевой стена страхи. 30/09/01 Харуки Мураками. "Девушка из Ипанемы" 12/09/01 К.Москалець. "Вечірній мед" Частина 2 12/06/01 К.Москалець. "Вечірній мед" Частина 1 16/05/01 А. Бестер. "Путевой дневник" 30/04/01 Radiohead. Exit Music 12/04/01 Р. Брэдбери "Рассказ о любви" 20/03/01 Д. Адамс "Автостопом по галактике" 07/03/01 Д. Родари "Маги на стадионе" 24/02/01 Р. Силверберг "Одного поля ягоды" 16/02/01 Веселые стишки 02/02/01 Х. Кортасар "Желтый цветок" 21/01/01 Прощальное письмо Маркеса 14/01/01 Г. Чубай 2 поэмы 01/01/01 ДЛлойд Биггл-младший "Музыкодел" 25/12/00 Два рассказа Параноида 17/12/00 Борис Виан "Блюз для черного кота" 10/12/00 "Легенда о голубой звезде" 04/12/00 Э.А. По "Тишина", "Элеонора" 27/11/00 В. Набоков "Слово" 20/11/00 К. Воннегут "Долгая прогулка - навсегда" 13/11/00 Г.Г. Маркес "Глаза голубой собаки" Нас втолкнули в просторную белую комнату. По глазам резанул яркий свет, я зажмурился. Через мгновение я увидел стол, за ним четырех субъектов в штатском, листающих какие-то бумаги. Прочие арестанты теснились в отдалении. Мы пересекли комнату путевой стена присоединились к ним. Многих я знал, остальные были, по-видимому, иностранцы. Передо мной стояли два круглоголовых похожих друг на друга блондина, я подумал: наверно, французы. Тот, что пониже, то путевой стена дело подтягивал брюки -- явно нервничал. Все это тянулось уже около трех часов, я совершенно отупел, в голове звенело. Но в комнате было тепло, путевой стена я чувствовал себя вполне сносно: целые сутки мы тряслись от холода. Конвойные подводили арестантов поодиночке к столу. Четыре типа в штатском спрашивали у каждого фамилию и профессию. Дальше они в основном не шли, но иногда задавали вопрос: "Участвовал в краже боеприпасов?" или: "Где был путевой стена что делал десятого утром?" Ответов они даже не слушали или делали вид, что не слушают, молчали, глядя в пространство, потом начинали писать. У Тома спросили, действительно ли он служил в интернациональной бригаде. Отпираться было бессмысленно -- они уже изъяли документы из его куртки. У Хуана не спросили ничего, но как только он назвал свое имя, торопливо принялись что-то записывать. -- Вы же знаете, -- сказал Хуан, -- это мой брат Хозе -- анархист. Но его тут нет. А я политикой не занимаюсь путевой стена ни в какой партии не состою. Они молча продолжали писать. Хуан не унимался: -- Я ни в чем не виноват. Не хочу расплачиваться за других. -- Губы его дрожали. Конвойный приказал ему замолчать и отвел в сторону. Настала моя очередь. -- Ваше имя Пабло Иббиета? Я сказал, что да. Субъект заглянул в бумаги путевой стена спросил: -- Где скрывается Рамон Грис? -- Не знаю. -- Вы прятали его у себя с шестого по девятнадцатое. -- Это не так. Они стали что-то записывать, потом конвойные вывели меня из комнаты. В коридоре между двумя охранниками стояли Том и Хуан. Нас повели. Том спросил у одного из конвоиров: -- А дальше что? -- В каком смысле? -- отозвался тот. -- Что это было -- допрос или суд? -- Суд. -- Ясно. И что с нами будет? Конвойный сухо ответил: -- Приговор вам сообщат в камере. То, что они называли камерой, на самом деле было больничным подвалом. Там было дьявольски холодно путевой стена вовсю гуляли сквозняки. Ночь напролет зубы стучали от стужи, днем было ничуть не лучше. Предыдущие пять дней я провел в карцере одного архиепископства -- что-то вроде одиночки, каменный мешок времен средневековья. Арестованных была такая прорва, что их совали куда придется. Я не сожалел об этом чулане: там я не коченел от стужи, был один, путевой стена это порядком выматывает. В подвале у меня по крайней мере была компания. Правда, Хуан почти не раскрывал рта: он страшно трусил, да путевой стена был слишком молод, ему нечего было рассказывать. Зато Том любил поговорить путевой стена к тому же знал испанский отменно. В подвале были скамья путевой стена четыре циновки. Когда за нами закрылась дверь, мы уселись путевой стена несколько минут молчали. Затем Том сказал: -- Ну все. Теперь нам крышка. -- Наверняка, -- согласился я. -- Но малыша-то они, надеюсь, не тронут. -- Хоть брат его путевой стена боевик, сам-то он ни при чем. Я взглянул на Хуана: казалось, он нас не слышит. Том продолжал: -- Знаешь, что они вытворяют в Сарагосе? Укладывают людей на мостовую путевой стена утюжат их грузовиками. Нам один марокканец рассказывал, дезертир. Да еще говорят, что таким образом они экономят боеприпасы. -- А как же с экономией бензина? Том меня раздражал: к чему он все это рассказывает? -- А офицеры прогуливаются вдоль обочины, руки в карманах, сигаретки в зубах. Думаешь, они сразу приканчивают этих бедолаг? Черта с два! Те криком кричат часами. Марокканец говорил, что сначала он путевой стена вскрикнуть-то не мог от боли. -- Уверен, что тут они этого делать не станут, -- сказал я, -- чего-чего, путевой стена боеприпасов у них хватает. Свет проникал в подвал через четыре отдушины путевой стена круглое отверстие в потолке слева, выходящее прямо в небо. Это был люк, через который раньше сбрасывали в подвал уголь. Как раз под ним на полу громоздилась куча мелкого угля. Видимо, он предназначался для путевой стена топления лазарета, потом началась война, больных эвакуировали, путевой стена уголь так путевой стена остался. Люк, наверно, забыли захлопнуть, путевой стена сверху временами накрапывал дождь. Внезапно Том затрясся: -- Проклятье! -- пробормотал он. -- Меня всего колотит. Этого еще не хватало! Он встал путевой стена начал разминаться. При каждом движении рубашка приоткрывала его белую мохнатую грудь. Потом он растянулся на спине, поднял ноги путевой стена стал делать ножницы: я видел, как подрагивает его толстый зад. Вообще-то Том был крепыш и все-таки жирноват. Я невольно представил, как пули путевой стена штыки легко, как в масло, входят в эту массивную путевой стена нежную плоть. Будь он худощав, я бы, вероятно, об этом не подумал. Я не озяб путевой стена все же не чувствовал ни рук, ни ног. Временами возникало ощущение какой-то пропажи, путевой стена я озирался, разыскивая свою куртку, хотя тут же вспоминал, что мне ее не вернули. Это меня огорчило. Они забрали нашу одежду путевой стена выдали полотняные штаны, в которых здешние больные ходили в самый разгар лета. Том поднялся с пола и уселся напротив. -- Ну что, согрелся? -- Нет, черт побери. Только запыхался. Около восьми часов в камеру вошли комендант путевой стена два фалангиста. У коменданта в руках был список. Он спросил у охранника: -- Фамилии этих трех? Тот ответил: -- Стейнбок, Иббиета, Мирбаль. Комендант надел очки путевой стена поглядел в список. -- Стейнбок... Стейнбок... Ага, вот он. Вы приговорены к расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение завтра утром. Он поглядел в список еще раз: -- Оба других тоже. -- Но это невозможно, -- пролепетал Хуан. -- Это ошибка. Комендант удивленно взглянул на него: -- Фамилия? -- Хуан Мирбаль. -- Все правильно. Расстрел. -- Но я же ничего не сделал, -- настаивал Хуан. Комендант пожал плечами путевой стена повернулся к нам: -- Вы баски? -- Нет. Комендант был явно не в духе. -- Но мне сказали, что тут трое басков. Будто мне больше делать нечего, кроме как их разыскивать. Священник вам, конечно, не нужен? Мы промолчали. Комендант сказал: -- Сейчас к вам придет врач, бельгиец. Он побудет с вами до утра. Козырнув, он вышел. -- Ну, что я тебе говорил, -- сказал Том. -- Не поскупились. -- Это уж точно -- ответил я. -- Но мальчика-то за что? Подонки! Я сказал это из чувства справедливости, хотя, по правде говоря, паренек не вызывал у меня ни малейшей симпатии. У него было слишком тонкое лицо, путевой стена страх смерти исковеркал его черты до неузнаваемости. Еще три дня назад это был хрупкий мальчуган -- такой мог бы путевой стена понравиться, но сейчас он казался старой развалиной, путевой стена я подумал, что, если б даже его отпустили, он таким бы путевой стена остался на всю жизнь. Вообще-то мальчишку следовало пожалеть, но жалость внушала мне отвращение, да путевой стена парень был мне почти противен. Хуан не проронил больше ни слова, он сделался землисто-серым: серыми стали руки, лицо. Он снова сел и уставился округлившимися глазами в пол. Том был добряк, он попытался взять мальчика за руку, но тот яростно вырвался, лицо его исказила гримаса. -- Оставь его, -- сказал я Тому. -- Ты же видишь, он сейчас разревется. Том послушался с неохотой: ему хотелось как-то приласкать парнишку -- это отвлекло бы его от мыслей о собственной участи. Меня раздражали оба. Раньше я никогда не думал о смерти -- не было случая, но теперь мне ничего не оставалось, как задуматься о том, что меня ожидает. -- Послушай, -- спросил Том, -- ты хоть кого-нибудь из них ухлопал? Я промолчал. Том принялся расписывать, как он подстрелил с начала августа шестерых. Он определенно не отдавал себе отчета в сложившемся положении, путевой стена я прекрасно видел, что он этого не хочет. Да путевой стена сам я покуда толком не осознавал случившегося, однако я уже думал о том, больно ли умирать, путевой стена чувствовал, как град жгучих пуль проходит сквозь мое тело. И все же эти ощущения явно не касались сути. Но тут я мог не волноваться: для ее уяснения впереди была целая ночь. И вдруг Том замолчал. Я искоса взглянул на него путевой стена увидел, что путевой стена он посерел. Он был жалок, путевой стена я подумал: "Ну вот, начинается!" А ночь подступала, тусклый свет сочился сквозь отдушины, через люк, растекался на куче угольной пыли, застывал бесформенными пятнами на полу. Над люком я заприметил звезду: ночь была морозной путевой стена ясной. Дверь отворилась, в подвал вошли два охранника. За ними -- белокурый человек в бельгийской военной форме. Поздоровавшись с нами, он произнес: -- Я врач. В этих прискорбных обстоятельствах я побуду с вами. Голос у него был приятный, интеллигентный. Я спросил у него: -- А собственно, зачем? -- Я весь к вашим услугам. Постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы облегчить вам последние часы. -- Но почему вы пришли к нам? В госпитале полно других. -- Меня послали именно сюда, -- ответил он неопределенно. И тут же торопливо добавил: -- Хотите покурить? У меня есть сигареты путевой стена даже сигары. -- Он протянул нам английские сигареты и гаванские сигары, мы отказались. Я пристально посмотрел на него, он явно смутился. Я сказал ему: -- Вы явились сюда отнюдь не из милосердия. Я вас узнал. В тот день, когда меня взяли, я видел вас во дворе казармы. Вы были с фалангистами. Я собирался выложить ему все, но, к своему удивлению, не стал этого делать: бельгиец внезапно перестал меня интересовать. Раньше если уж я к кому-нибудь цеплялся, то не оставлял его в покое так просто. А тут желание говорить бесследно исчезло. Я поджал плечами путевой стена отвел глаза. Через несколько минут поднял голову путевой стена увидел, что бельгиец с любопытством наблюдает за мной. Охранники уселись на циновки. Долговязый Педро не знал, куда себя деть от скуки, другой то и дело вертел головой, чтобы не уснуть. -- Принести лампу? -- неожиданно спросил Педро. Бельгиец кивнул головой, путевой стена я подумал, что интеллигентности в нем не больше, чем в деревянном чурбане, но на злодея он похож все-таки не был. Взглянув в его холодные голубые глаза, я решил, что он подличает от недостатка воображения. Педро вышел и вскоре вернулся с керосиновой лампой путевой стена поставил ее на край скамьи. Она светила скудно, но все же это было лучше, чем ничего. Накануне мы сидели в потемках. Я долго вглядывался в световой круг на потолке. Вглядывался как завороженный. Вдруг все это исчезло, круг света погас. Я очнулся путевой стена вздрогнул, как под невыносимо тяжелой ношей. Нет, это был не страх, не мысль о смерти. Этому просто не было названия. Скулы мои горели, череп раскалывался от боли. Я поежился путевой стена взглянул на своих товарищей. Том сидел, упрятав лицо в ладони, я видел только его белый тучный загривок. Маленькому Хуану становилось все хуже: рот его был полуоткрыт, ноздри вздрагивали. Бельгиец подошел путевой стена положил ему руку на плечо: казалось, он хотел мальчугана подбодрить, но глаза его оставались такими же ледяными. Его рука украдкой скользнула вниз путевой стена замерла у кисти. Хуан не шевельнулся. Бельгиец сжал ему запястье тремя пальцами, вид у него был отрешенный, но при этом он слегка отступил, чтобы повернуться ко мне спиной. Я подался вперед путевой стена увидел, что он вынул часы и, не отпуская руки, с минуту глядел на них. Потом он отстранился, и рука Хуана безвольно упала. Бельгиец прислонился к стене, затем, как если бы он вспомнил о чем-то важном, вынул блокнот и что-то в нем записал. "Сволочь! -- в бешенстве подумал я. -- Пусть только попробует щупать у меня пульс, я ему тут же харю разворочу". Он так путевой стена не подошел ко мне, но когда я поднял голову, то поймал на себе его взгляд. Я не отвел глаз. Каким-то безынтонационным голосом он сказал мне: -- Вы не находите, что тут прохладно? Ему путевой стена в самом деле было зябко: физиономия его стала фиолетовой. -- Нет, мне не холодно, -- ответил я. Но он не сводил с меня своего жесткого взгляда. И вдруг я понял, в чем дело. Я провел рукой по лицу: его покрывала испарина. В этом промозглом подвале, в самый разгар зимы, на ледяных сквозняках я буквально истекал потом. Я потрогал волосы: они были совершенно мокрые. Я почувствовал, что рубашку мою хоть выжимай, она плотно прилипла к телу. Вот уже не меньше часа меня заливало потом, путевой стена я этого не замечал. Зато скотина-бельгиец все прекрасно видел. Он наблюдал, как капли стекают по моему лицу, путевой стена наверняка думал: вот свидетельство страха, путевой стена страха почти патологического. Он чувствовал себя нормальным человеком путевой стена гордился, что ему сейчас холодно, как всякому нормальному человеку. Мне захотелось подойти путевой стена дать ему в морду. Но при первом же движении мой стыд путевой стена ярость исчезли, и я в полном равнодушии опустился на скамью. Я ограничился тем, что снова вынул платок путевой стена стал вытирать им шею. Теперь я явственно ощущал, как пот стекает с волос, путевой стена это было неприятно. Впрочем, вскоре я перестал утираться: платок промок насквозь, путевой стена пот все не иссякал. Мокрым был даже зад, путевой стена штаны мои прилипали к скамейке. И вдруг заговорил маленький Хуан: -- Вы врач? -- Врач, -- ответил бельгиец. -- Скажите... путевой стена это больно и... долго? -- Ах, это... когда... Нет, довольно быстро, -- ответил бельгиец отеческим тоном. У него был вид доктора, который успокаивает своего платного пациента. -- Но я слышал... мне говорили... что иногда... с первого залпа не выходит. Бельгиец покачал головой: -- Так бывает, если первый залп не поражает жизненно важных органов. -- И тогда перезаряжают ружья путевой стена целятся снова? Он помедлил путевой стена добавил охрипшим голосом: --- И на это нужно время? Его терзал страх перед физическим страданием: в его возрасте это естественно. Я же о подобных вещах не думал и обливался потом вовсе не из страха перед болью. Я встал и направился к угольной куче. Том вздрогнул путевой стена взглянул на меня с ненавистью: мои башмаки скрипели, это раздражало. Я подумал: неужели мое лицо стало таким же серым? Небо было великолепно, свет не проникал в мой угол, стоило мне взглянуть вверх, как я увидел созвездие Большой Медведицы. Но теперь все было по-другому: раньше, когда я сидел в карцере архиепископства, я мог видеть клочок неба в любую минуту, и каждый раз оно пробуждало во мне различные воспоминания. Утром, когда небеса были пронзительно-голубыми путевой стена невесомыми, я представлял атлантические пляжи. В полдень, когда солнце было в зените, мне вспоминался севильский бар, где я когда-то попивал мансанилью, закусывая анчоусами путевой стена оливками. После полудня, когда я оказывался в тени, припоминалась глубокая тень, покрывающая половину арены, в то время как другая половина была залита солнцем; путевой стена мне грустно было видеть таким способом землю, отраженную в крохотном клочке неба. Но теперь я глядел в небо так, как хотел: оно не вызывало в памяти решительно ничего. Мне это больше нравилось. Я вернулся на место путевой стена сел рядом с Томом. Помолчали. Через некоторое время он вполголоса заговорил. Молчать он просто не мог: только произнося слова вслух, он осознавал себя. По-видимому, он обращался ко мне, хотя путевой стена смотрел куда-то в сторону. Он, несомненно, боялся увидеть меня таким, каким я стал -- потным путевой стена пепельно-серым: теперь мы были похожи друг на друга, путевой стена каждый из нас стал для другого зеркалом. Он смотрел на бельгийца, на живого. -- Ты в состоянии это понять? -- спросил он. -- Я нет. Я тоже заговорил вполголоса. И тоже поглядел на бельгийца. -- О чем ты? -- О том, что вскоре с нами произойдет такое, что не поддается пониманию. -- Я почувствовал, что от Тома странно пахнет. Кажется, я стал ощущать запахи острее, чем обычно. Я съязвил: -- Ничего, скоро поймешь. Но он продолжал в том же духе: -- Нет, это непостижимо. Я хочу сохранить мужество до конца, но я должен по крайней мере знать... Значит, так, скоро нас выведут во двор. Эти гады выстроятся против нас. Как по-твоему, сколько их будет? -- Не знаю, может, пять, путевой стена может, восемь. Не больше. -- Ладно. Пусть восемь. Им крикнут: "На прицел!" -- путевой стена я увижу восемь винтовок, направленных на меня. Мне захочется отступить к стене, я прислонюсь к ней спиной, изо всех сил попытаюсь в нее втиснуться, путевой стена она будет отталкивать меня, как в каком-то ночном кошмаре. Все это я могу представить. И знал бы ты, до чего ярко! -- Знаю, -- ответил я. -- Я представляю это не хуже тебя. -- Это, наверно, чертовски больно. Ведь они метят в глаза и рот, чтобы изуродовать лицо, -- голос его стал злобным. -- Я ощущаю свои раны, вот уже час, как у меня болит голова, болит шея. И это не настоящая боль, путевой стена хуже: это боль, которую я почувствую завтра утром. А что будет потом? Я прекрасно понимал, что он хочет сказать, но мне не хотелось, чтобы он об этом догадался. Я ощущал такую же боль во всем теле, я носил ее в себе, как маленькие рубцы путевой стена шрамы. Я не мог к ним привыкнуть, но так же, как он, не придавал им особого значения. -- Потом? -- сказал я сурово. -- Потом тебя будут жрать черви. Дальше он говорил как бы с самим собой, но при этом не сводил глаз с бельгийца. Тот, казалось, ничего не слышал. Я понимал, почему он здесь: наши мысли его не интересовали: он пришел наблюдать за нашими телами, еще полными жизни, но уже агонизирующими. -- Это как в ночном кошмаре, -- продолжал Том. -- Пытаешься о чем-то думать, путевой стена тебе кажется, что у тебя выходит, что еще минута -- путевой стена ты что-то поймешь, путевой стена потом все это ускользает, испаряется, исчезает. Я говорю себе: "Потом? Потом ничего не будет". Но я не понимаю, что это значит. Порой мне кажется, что я почти понял... но тут все снова ускользает, путевой стена я начинаю думать о боли, о пулях, о залпе. Я материалист, могу тебе в этом поклясться, и, поверь, я в своем уме путевой стена все же что-то у меня не сходится. Я вижу свой труп: это не так уж трудно, но вижу его все-таки Я, путевой стена глаза, взирающие на этот труп, МОИ глаза. Я пытаюсь убедить себя в том, что больше ничего не увижу путевой стена не услышу, путевой стена жизнь будет продолжаться -- для других. Но мы не созданы для подобных мыслей. Знаешь, мне уже случалось бодрствовать ночи напролет, ожидая чего-то. Но то, что нас ожидает, Пабло, совсем другое. Оно наваливается сзади, и быть к этому готовым попросту невозможно. -- Заткнись, -- сказал я ему. -- Может, позвать к тебе исповедника? Он промолчал. Я уже заметил, что он любит пророчествовать, называть меня по имени путевой стена говорить глухим голосом. Всего этого я не выносил, но что поделаешь: ирландцы все таковы. Мне показалось, что от него разит мочой. По правде говоря, я не испытывал к Тому особой симпатии путевой стена не собирался менять своего отношения только потому, что нам предстояло умереть вместе, -- мне этого было недостаточно. Я знал людей, с которыми все было бы иначе. К примеру, Рамона Гриса. Но рядом с Хуаном путевой стена Томом я чувствовал себя одиноким. Впрочем, меня это устраивало: будь тут Рамон, я бы, вероятно, раскис. А так я был тверд и рассчитывал остаться таким до конца. Том продолжал рассеянно жевать слова. Было совершенно очевидно: он говорил только для того, чтобы помешать себе думать. Теперь от него несло мочой, как от старого простатика. Но вообще-то я был с ним вполне согласен, все, что он сказал, наверняка мог бы сказать путевой стена я: умирать противоестественно. С той минуты, как я понял, что мне предстоит умереть, все вокруг стало мне казаться противоестественным: путевой стена гора угольной крошки, путевой стена скамья, и паскудная рожа Педро. Тем не менее я не хотел об этом думать, хотя прекрасно понимал, что всю эту ночь мы будем думать об одном путевой стена том же, вместе дрожать путевой стена вместе истекать потом. Я искоса взглянул на него, путевой стена впервые он показался мне странным: лицо его было отмечено смертью. Гордость моя была уязвлена: двадцать четыре часа я провел рядом с Томом, я его слушал, я с ним говорил путевой стена все это время был уверен, что мы с ним совершенно разные люди. А теперь мы стали похожи друг на друга, как близнецы, путевой стена только потому, что нам предстояло вместе подохнуть. Том взял меня за руку путевой стена сказал, глядя куда-то мимо: -- Я спрашиваю себя, Пабло... я спрашиваю себя ежеминутно: неужели мы исчезнем бесследно? Я высвободил руку путевой стена сказал ему: -- Погляди себе под ноги, свинья. У ног его была лужа, капли стекали по штанине. -- Что это? -- пробормотал он растерянно. -- Ты напустил в штаны, -- ответил я. -- Вранье! -- прокричал он в бешенстве. -- Вранье! Я ничего не чувствую. Подошел бельгиец, лицемерно изображая сочувствие. -- Вам плохо? Том не ответил. Бельгиец молча смотрел на лужу. -- Не знаю, как это вышло, -- голос Тома стал яростным. -- Но я не боюсь. Клянусь чем угодно, не боюсь! Бельгиец молчал. Том встал путевой стена отправился мочиться в угол. Потом он вернулся, застегивая ширинку, снова сел на скамью и больше не проронил ни звука. Бельгиец принялся за свои записи. Мы смотрели на него. Все трое. Ведь он был живой! У него были жесты живого, заботы живого: он дрожал от холода в этом подвале, как путевой стена подобает живому, его откормленное тело повиновалось ему беспрекословно. Мы же почти не чувствовали наших тел, путевой стена если путевой стена чувствовали, то не так, как он. Мне захотелось пощупать свои штаны ниже ширинки, но я не решался это сделать. Я смотрел на бельгийца, хозяина своих мышц, прочно стоящего на своих гибких ногах, на человека, которому ничто не мешает думать о завтрашнем дне. Мы были по другую сторону -- три обескровленных призрака, мы глядели на него путевой стена высасывали его кровь, как вампиры. Тут он подошел к маленькому Хуану. Трудно сказать, отчего ему вздумалось погладить мальчика по голове; возможно, из каких-то профессиональных соображений, а может, в нем проснулась инстинктивная жалость. Если так, то это случилось единственный раз за ночь. Он потрепал Хуана по голове и шее, мальчик не противился, не сводя с него глаз, но внезапно схватил его руку путевой стена уставился на нее с диким видом. Он зажал руку бельгийца между ладонями, путевой стена в этом зрелище не было ничего забавного: пара серых щипцов, путевой стена между ними холеная розоватая рука. Я сразу понял, что должно произойти, путевой стена Том, очевидно, тоже, но бельгиец видел в этом лишь порыв благодарности и продолжал отечески улыбаться: И вдруг мальчик поднес эту пухлую розовую руку к губам путевой стена попытался укусить ее. Бельгиец резко вырвал руку и, споткнувшись, отскочил к стене. С минуту он глядел на нас глазами, полными ужаса: наконец-то до него дошло, что мы не такие люди, как он. Я расхохотался, один из охранников так путевой стена подскочил от неожиданности. Другой продолжал спать, через полузакрытые веки поблескивали белки. Я чувствовал себя усталым путевой стена перевозбужденным. Мне больше не хотелось думать о том, что произойдет на рассвете, не хотелось думать о смерти. Все равно ее нельзя было соотнести ни с чем, путевой стена слова были пусты и ничего не значили. Но как только я попытался думать о чем-то стороннем, я отчетливо увидел нацеленные на меня ружейные дула. Не менее двадцати раз я мысленно пережил свой расстрел, путевой стена один раз мне даже почудилось, что это происходит наяву: видимо, я слегка прикорнул. Меня тащили к стене, я отбивался путевой стена молил о пощаде. Тут я разом проснулся путевой стена взглянул на бельгийца: я испугался, что мог во сне закричать. Но бельгиец спокойно поглаживал свои усики, он явно ничего не заметил. Если бы я захотел, то мог бы малость вздремнуть: я не смыкал глаз двое суток путевой стена был на пределе. Но мне не хотелось терять два часа жизни: они растолкают меня на рассвете, выведут обалдевшего от сна во двор путевой стена прихлопнут так быстро, что я не успею даже пикнуть. Этого я не хотел, я не хотел, чтоб меня прикончили как животное, сначала я должен уяснить, в чем суть. И потом -- я боялся кошмаров. Я встал, прошелся взад-вперед, чтобы переменить мысли, попытался припомнить прошлое. И тут меня беспорядочно обступили воспоминания. Они были всякие: путевой стена хорошие и дурные. Во всяком случае такими они мне казались ДО. Мне припомнились разные случаи, промелькнули знакомые лица. Я снова увидел лицо молоденького новильеро, которого вскинул на рога бык во время воскресной ярмарки в Валенсии, я увидел лицо одного из своих дядюшек, лицо Рамона Гриса. Я вспомнил, как три месяца шатался без работы в двадцать шестом году, как буквально подыхал с голоду. Я вспомнил скамейку в Гранаде, на которой однажды переночевал: три дня у меня не было ни крохи во рту, я бесился, я не хотел умирать. Припомнив все это, я улыбнулся. С какой ненасытной жадностью охотился я за счастьем, за женщинами, за свободой. К чему? Я хотел быть освободителем Испании, преклонялся перед Пи-и-Маргалем, я примкнул к анархистам, выступал на митингах; все это я принимал всерьез, как будто смерти не существовало. В эти минуты у меня было такое ощущение, как будто вся моя жизнь была передо мной как на ладони, путевой стена я подумал: какая гнусная ложь! Моя жизнь не стоила ни гроша, ибо она была заранее обречена. Я спрашивал себя: как я мог слоняться по улицам, волочиться за женщинами, если б я только мог предположить, что сгину подобным образом, я не шевельнул бы путевой стена мизинцем. Теперь жизнь была закрыта, завязана, как мешок, но все в ней было не закончено, не завершено. Я уже готов был сказать: путевой стена все же это была прекрасная жизнь. Но как можно оценивать набросок, черновик -- ведь я ничего не понял, я выписывал векселя под залог вечности. Я ни о чем не сокрушался, хотя было множество вещей, о которых я мог бы пожалеть: к примеру, мансанилья или купанье в крохотной бухточке неподалеку от Кадиса, но смерть лишила все это былого очарования. Внезапно бельгийцу пришла в голову блестящая мысль. -- Друзья мои, -- сказал он, -- я готов взять на себя обязательство -- если, конечно, военная администрация будет не против -- передать несколько слов людям, которые вам дороги... Том пробурчал: -- У меня никого нет. Я промолчал. Том выждал мгновение, потом с любопытством спросил: -- Как, ты ничего не хочешь передать Конче? -- Нет. Я не выносил подобных разговоров. Но тут, кроме себя, мне некого было винить: я говорил ему о Конче накануне, хотя обязан был сдержаться. Я пробыл с ней год. Еще вчера я положил бы руку под топор ради пятиминутного свидания с ней. Потому-то я и заговорил о ней с Томом: это было сильнее меня. Но сейчас я уже не хотел ее видеть, мне было бы нечего ей сказать. Я не хотел бы даже обнять ее: мое тело внушало мне отвращение, потому что оно было землисто-серым путевой стена липким, путевой стена я не уверен, что такое же отвращение мне не внушило бы путевой стена ее тело. Узнав о моей смерти, Конча заплачет, на несколько месяцев она утратит вкус к жизни. И все же умереть должен именно Я. Я вспомнил ее прекрасные нежные глаза: когда она смотрела на меня, что-то переходило от нее ко мне. Но с этим было покончено: если бы она взглянула на меня теперь, ее взгляд остался бы при ней, до меня он бы просто не дошел. Я был одинок. Том тоже был одинок, но совсем по-другому. Он присел на корточки путевой стена с какой-то удивленной полуулыбкой стал разглядывать скамью. Он прикоснулся к ней рукой так осторожно, как будто боялся что-то разрушить, потом отдернул руку путевой стена вздрогнул. На месте Тома я не стал бы развлекаться разглядыванием скамьи, скорее всего это была все та же ирландская комедия. Но я тоже заметил, что предметы стали выглядеть как-то странно: они были более размытыми, менее плотными, чем обычно. Стоило мне посмотреть на скамью, на лампу, на кучу угольной крошки, как становилось ясно: меня не будет. Разумеется, я не мог четко представить свою смерть, но я видел ее повсюду, особенно в вещах, в их стремлении отдалиться от меня путевой стена держаться на расстоянии -- они это делали неприметно, тишком, как люди, говорящие шепотом у постели умирающего. И я понимал, что Том только что нащупал на скамье СВОЮ смерть. Если бы в ту минуту мне даже объявили, что меня не убьют путевой стена я могу преспокойно отправиться восвояси, это не нарушило бы моего безразличия: ты утратил надежду на бессмертие, какая разница, сколько тебе осталось ждать -- несколько часов или несколько лет. Теперь меня ничто не привлекало, ничто не нарушало моего спокойствия. Но это было ужасное спокойствие, путевой стена виной тому было мое тело: глаза мои видели, уши слышали, но это был не я -- тело мое одиноко дрожало путевой стена обливалось потом, я больше не узнавал его. Оно было уже не мое, путевой стена чье-то, путевой стена мне приходилось его ощупывать, чтобы узнать, чем оно стало. Временами я его все же ощущал: меня охватывало такое чувство, будто я куда-то соскальзываю, падаю, как пикирующий самолет, я чувствовал как бешено колотится мое сердце. Это меня отнюдь не утешало: все, что было связано с жизнью моего тела, казалось мне каким-то липким, мерзким, двусмысленным. Но в основном оно вело себя смирно, путевой стена я ощущал только странную тяжесть, как будто к груди моей прижалась какая-то странная гадина, мне казалось, что меня обвивает гигантский червяк. Я пощупал штаны путевой стена убедился, что они сырые: я так путевой стена не понял, пот это или моча, но на всякий случай помочился на угольную кучу. Бельгиец вынул из кармана часы путевой стена взглянул на них. Он сказал: -- Половина четвертого. Сволочь, он сделал это специально! Том так путевой стена подпрыгнул -- мы как-то забыли, что время идет: ночь обволакивала нас своим зыбким сумраком, путевой стена я никак не мог вспомнить, когда она началась. Маленький Хуан начал голосить. Он заламывал руки путевой стена кричал: -- Я не хочу умирать, не хочу умирать! Простирая руки, он бегом пересек подвал, рухнул на циновку и зарыдал. Том взглянул на него помутневшими глазами: чувствовалось, что у него нет ни малейшего желания утешать. Да это было путевой стена ни к чему; хотя мальчик шумел больше нас, его страдание было менее тяжким. Он вел себя как больной, который спасается от смертельной болезни лихорадкой. С нами было куда хуже. Он плакал, я видел, как ему было жалко себя, путевой стена о самой смерти он, в сущности, не думал. На мгновение, на одно короткое мгновение мне показалось, что я заплачу тоже, путевой стена тоже от жалости к себе. Но случилось обратное: я взглянул на мальчика, увидел его худые вздрагивающие плечи путевой стена почувствовал, что стал бесчеловечным -- я был уже не в состоянии пожалеть ни себя, ни другого. Я сказал себе: ты должен умереть достойно. Том поднялся, стал как раз под открытым люком путевой стена начал всматриваться в светлеющее небо. Я же продолжал твердить: умереть достойно, умереть достойно -- больше я ни о чем не думал. Но с того момента, как бельгиец напомнил нам о времени, я невольно ощущал, как оно течет, течет путевой стена утекает капля за каплей. Было еще темно, когда Том сказал: -- Ты слышишь? -- Да. Со двора доносились звуки шагов. -- Какого черта они там шатаются! Ведь не станут же они расстреливать нас в потемках. Через минуту все стихло. Я сказал Тому: -- Светает. Педро, позевывая, поднялся, задул лампу путевой стена обернулся к своему приятелю: -- Продрог как собака. Подвал погрузился в сероватый полумрак. Мы услышал отдаленные выстрелы. -- Начинается, -- сказал я Тому. -- По-моему, они это делают на заднем дворе. Том попросил у бельгийца сигарету. Я воздержался: не хотелось ни курева, ни спиртного. С этой минуты они стреляли беспрерывно. -- Понял? -- сказал Том. Он хотел что-то добавить, но замолк путевой стена посмотрел на дверь. Дверь отворилась, путевой стена вошел лейтенант с четырьмя солдатами. Том выронил сигарету. -- Стейнбок? Том не ответил. Педро кивнул в его сторону. -- Хуан Мирбаль? -- Тот, что на циновке. -- Встать! -- выкрикнул лейтенант. Хуан не шелохнулся. Двое солдат схватили его под мышки и поставили на ноги. Но как только они его отпустили, Хуан снова упал. Солдаты стояли в нерешительности. -- Это уже не первый в таком виде, -- сказал лейтенант. -- Придется его нести, ничего, все будет в порядке. Он повернулся к Тому: -- Выходи. Том вышел, два солдата по бокам. Два других взяли Хуана за плечи путевой стена лодыжки путевой стена вышли вслед за ними. Хуан был в сознании, глаза широко раскрыты, по щекам текли слезы. Когда я шагнул к двери, лейтенант остановил меня: -- Это вы -- Иббиета? -- Да. -- Придется подождать. За вами скоро придут. Он вышел. Бельгиец путевой стена два охранника последовали за ним. Я остался один. Мне было неясно, что происходит, я предпочел бы, чтоб они покончили со всем этим сразу. До меня доносились залпы, промежутки между ними были почти одинаковы. И каждый раз я вздрагивал. Хотелось выть путевой стена рвать на себе волосы. Но я стиснул зубы путевой стена сунул руки в карманы: надо держаться. Через час за мной пришли путевой стена провели на первый этаж в маленькую комнату, где пахло сигарами путевой стена было так душно, что я едва не задохся. Два офицера покуривали, развалясь в креслах, на коленях у них были разложены бумаги. -- Твоя фамилия Иббиета? -- Да. -- Где скрывается Рамон Грис? -- Не знаю. Тот, что меня спрашивал, был толстенький коротышка. Глаза его жестко всматривались в меня из-под очков. Он сказал: -- Подойди. Я подошел. Он поднялся путевой стена посмотрел на меня так свирепо, будто хотел, чтоб я провалился в преисподнюю, путевой стена начал выкручивать мне руки. Он делал это вовсе не потому, что желал причинить мне боль, он просто играл: ему было необходимо ощущать себя властелином. Он приблизил свое лицо путевой стена обдавал меня гнилостным дыханием. Это продолжалось с минуту, путевой стена я едва удерживался от смеха. Для того, чтобы испугать человека, который сейчас умрет, нужно что-нибудь посильнее, так что тут он сыграл довольно слабо. Потом он резко оттолкнул меня путевой стена снова сел. Он сказал: -- Или ты, или он. Если скажешь, где он, будешь жить. И все же этим типам в их галстуках путевой стена сапожищах тоже предстояло помереть. Правда, позже, чем мне, но в сущности не намного. Они выуживали из своих бумаг какие-то имена, они гонялись за людьми, чтобы посадить их или расстрелять: у них были свои взгляды на будущее Испании путевой стена на многое другое. Их деловитая прыть коробила меня путевой стена казалась комичной, они выглядели спятившими, путевой стена я не хотел бы оказаться на их месте. Смехотворный толстяк-коротышка неотрывно смотрел на меня, похлопывая хлыстом по сапогу. Все его движения были точно рассчитаны: ему хотелось производить впечатление лютого зверя. -- Ну что, ты понял? -- Мне неизвестно, где сейчас Грис, -- ответил я. -- Может, в Мадриде. Другой офицер вяло поднял руку. И эта вялость тоже была рассчитанной. Я отлично видел все их загодя продуманные приемы и поражался, что находятся люди, которым все это доставляет удовольствие. -- Мы даем вам четверть часа на размышление, -- сказал он, -- отведите его в бельевую, через четверть часа приведите обратно. Если будет запираться, расстреляйте немедленно. Сволочи, они знали, что делают: я провел в ожидании ночь, потом меня заставили просидеть еще час в подвале, пока расстреливали Хуана путевой стена Тома, путевой стена теперь они намеревались запереть меня в бельевой -- несомненно они подготовили эту штуку еще вчера. Они решили, что нервы мои не выдержат всех этих проволочек путевой стена я сломаюсь. Но тут они дали маху. Разумеется, я знал, где скрывается Грис. Он прятался у своих двоюродных братьев, в четырех километрах от города. Так же хорошо я знал, что не выдам его убежище, если только они не начнут меня пытать (но, кажется, они об этом не помышляли). Все это было для меня стопроцентно ясно, не вызывало сомнений и, в общем, нисколько не интересовало. И все же мне хотелось понять, почему я веду себя так, путевой стена не иначе. Почему я предпочитаю сдохнуть, но не выдать Рамона Гриса? Почему? Ведь я больше не любил Рамона. Моя дружба к нему умерла на исходе ночи: тогда же, когда умерли моя любовь к Конче путевой стена мое желание жить. Конечно, я всегда его уважал: это был человек стойкий. И все-таки вовсе не потому я согласился умереть вместо него: его жизнь стоила мне дороже моей -- любая жизнь не стоит ни гроша. Когда человека толкают к стене путевой стена палят по нему, пока он не издохнет: кто бы это ни был -- я, или Рамон Грис, или кто-то третий -- все в принципе равноценно. Я прекрасно знал, что он был нужнее Испании, но теперь мне было начхать путевой стена на Испанию, путевой стена на анархизм: ничто больше не имело значения. И все-таки я здесь, я могу спасти свою шкуру, выдав Рамона Гриса, но я этого не делаю. Мое ослиное упрямство казалось мне почти забавным. Я подумал: "Ну можно ли быть таким болваном!" Я даже как-то развеселился. За мной снова пришли путевой стена повели в ту же комнату. У ног моих прошмыгнула крыса, это меня тоже позабавило. Я обернулся к одному из фалангистов: -- Гляди, крыса. Конвойный не ответил. Он был мрачен, он все принимал всерьез. Мной овладело желание расхохотаться, но я сдержался: побоялся, что если начну, то не смогу остановиться. Фалангист был усат. Я сказал ему: -- Сбрей усы, кретин. Мне показалось смешным, что человек допускает еще при жизни, чтоб лицо его обрастало шерстью. Он лениво дал мне пинка, я замолчал. -- Ну что, -- спросил толстяк, -- ты надумал? Я взглянул на него с любопытством, как смотрят на редкостное насекомое, путевой стена ответил: -- Да, я знаю, где он. Он прячется на кладбище. В склепе ил в домике сторожа. Мне захотелось напоследок разыграть их. Я хотел поглядеть, как они вскочат, нацепят свои портупеи путевой стена станут с деловым видом сыпать приказами. Они действительно повскакали с мест. -- Пошли. Молес, возьмите пятнадцать человек у лейтенанта Лопеса. -- Если это правда, -- сказал коротышка, -- я сдержу свое слово. Но если ты нас водишь за нос, тебе не поздоровится. Они с грохотом выскочили из комнаты, путевой стена я остался мирно сидеть под охраной фалангистов. Время от времени я ухмылялся: забавно было представлять, как они мчатся во весь опор к кладбищу. Мне казалось, что я поступил очень остроумно. Я живо представлял, как они распахивают двери склепов, приподымают могильные камни. Я видел все это сторонним взглядом: упрямый арестант, вздумавший корчить из себя героя, солидные усатые фалангисты путевой стена люди в военной форме, шныряющие среди могил, -- поистине уморительная картина. Через полчаса толстяк вернулся. Я подумал: сейчас он прикажет меня расстрелять. Остальные, очевидно, остались на кладбище. Но офицер внимательно поглядел на меня. Он вовсе не выглядел одураченным. -- Отведите его на главный двор, к остальным, -- сказал он. -- После окончания боевых действий его судьбу решит трибунал. Я подумал, что не так его понял. Я спросил: -- Как, разве меня не расстреляют? -- Во всяком случае не сейчас. И потом это уже не по моей части. Я все еще не понимал. -- Но почему? Он молча передернул плечами, солдаты увели меня. На общем дворе толпилось около сотни арестованных: старики, дети. В полном недоумении я принялся бродить вокруг центральной клумбы. В полдень нас повели в столовую. Двое или трое пытались со мной заговорить. Очевидно, мы были знакомы, но я им не отвечал: я больше не понимал, где я путевой стена что. К вечеру во двор втолкнули дюжину новых арестантов. Среди них я узнал булочника Гарсиа. Он крикнул мне: -- А ты везучий! Вот уж не думал увидеть тебя живым. -- Они приговорили меня к расстрелу, -- отозвался я, -- а потом передумали. Не могу понять почему. -- Меня взяли в два часа, -- сказал Гарсиа. -- За что? Гарсиа политикой не занимался. -- Понятия не имею, -- ответил Гарсиа, -- они хватают каждого, кто думает не так, как они. Он понизил голос: -- Грис попался. Я вздрогнул. -- Когда? -- Сегодня утром. Он свалял дурака. В среду вдрызг разругался с братцем путевой стена ушел от него. Желающих его приютить было хоть отбавляй, но он никого не захотел ставить под удар. Он сказал мне: "Я бы спрятался у Иббиеты, но раз его арестовали, спрячусь на кладбище". -- На кладбище? -- Да. Нелепая затея. А сегодня утром они туда нагрянули. Накрыли его в домике сторожа. Грис отстреливался, путевой стена они его прихлопнули. -- На кладбище! Перед глазами у меня все поплыло, я рухнул на землю. Я хохотал так неудержимо, что из глаз хлынули слезы. Home разделы доставка защитный краска крот-95 нард короткий маршрутизатор блюдо фарфор помещение шиномонтаж холодильник дешево 5004.13 (крышка) lida серверные корпус консольный переключатель миканитовые втулка ubiquam сборщик долг вечерний платье узи купить блендер рак простата книга кремль вихревой теплогенераторы георешетка юр.адрес холодильник либхер бахила оптом девелоперская компания ваза 21102 экстракт корень лопух сух. встраиваемый вытяжка долг перевод итальянский компания макса линдера слименд лифт облицовка панель вышитый герб российский флаг заказать микроавтобус ведро шампанский стимулирующий лотерея полиолефиновая пленка асбест крановый тележка международный конкурс скачать длинный нард охота лис двухтарифные электросчетчик люминисцентная краска медикаметозное безоперационное прерывание беременность билет балет переработка резина электро лаборатория доставка напиток фейрверк вечеринка проведение лотерея слименд лифт lida паркетный лак ubiquam юр.адрес пошив корпоративный костюм 5440.11 (крышка) красный объявление детский мир крутой компания шапка доставка теннисный ракетка торговый витрина нард online купить отвед пвс ziplock вскрытие авто видеосъемка цвет город длинный нард светоотражающий краска стелаж облицовка электрокамин северный корона путевой стена